- Уж ты не обессудь, - и Анна смущенно улыбнулась. - Скучаю я здесь, Андреюшка... Однако домой удеру... напиши писульку родителю, - кажись, десятский едет в Кедровку... Скушно...

Анна облокотилась на верстак, опустила голову.

- Скучно, говоришь? Да, Анна, невесело... Ну, давай напишем...

Он писал, она с любопытством разглядывала его грустное молодое лицо с высоким лбом, большими черными глазами. Брови у него густы, усы чуть-чуть, в плечах широк, а руки девичьи.

- Ты, видать, из благородных... Ишь какой... пригожий.

С той поры часто урывалась она к Андрею: "Чевой-то потянуло к тебе".

- А грамоте хочешь знать? - как-то спросил он.

Даже руками всплеснула, а глаза сразу налились слезами, как цветы росой:

- Андрей, Андреюшка... голубчик...

День за днем катились. Крепкие морозы пришли. По-иному себя Анна чувствует: не видит Андрея день - скука завладает, а придет к нему уходить не хочется, так до петухов и сидит.

Достанет Андрей книгу, сядут поближе к печке, да и коротают ночь: зимой в избе холодно, как закрутит буран, в углу снегу набьется, хоть лопатой греби. О людях Андрей читает, чужестранных царствах, о небе, о солнце.

- Ты почитай о правде.

О правде Андрей читает. Хорошо слушать: вливается в душу светлое, новое; тайга уплывает, и Анна уж над нею, словно на высокой горе. Хорош, должно быть, мир. Андрей по-особому читает, дойдет до места, остановится и много-много говорит, голос ласковый, речь складная, с простого начинает, а сведет на такое, что дух замрет.

- Да как же так, Андрей? Неужто верно? - поднимает Анна крутые брови.

- Верно. Только у вас, у мужиков, глаза завязаны.

Как-то вечером Анна сидела у Андрея. Она шила рубаху, негромко напевала проголосную:

Уж ты гой еси, да ты светел месяц,

Хоть светло ты светишь,

Да не по-прежнему...

Андрей крупными шагами ходил из угла в угол.

Ой, потакаешь ты,